Европе становится всё сложнее оплачивать нашу войну. Примерно так можно сформулировать содержание публикации The Wall Street Journal, которую пересказывает “Страна”. Украине до конца года может понадобиться еще около $27 млрд, хотя часть европейских чиновников считает эту оценку завышенной. Из обещанной союзниками на 2026 год военной поддержки примерно в $81 млрд пока выделено около $72 млрд.

Все это постепенно возвращает в европейскую политику вопрос, который первые годы большой войны считался почти неприличным: а сколько вообще стоит поддержка Украины и где предел этой цены?

Но можно поставить вопрос и гораздо более циничней. Во сколько Западу обходится каждый погибший украинец?

Формулировка звучит почти кощунственно. Однако экономика постоянно делает нечто похожее. Государства оценивают стоимость предотвращенной смерти, когда решают, сколько потратить на безопасность дорог, медицину, экологию или защиту от катастроф.

Поэтому попробуем провести такой расчет — не для того, чтобы назначить цену человеческой жизни, а чтобы понять, как на самом деле распределяется стоимость войны между Украиной и ее западными союзниками.

Миллион с небольшим за погибшего

Начнем с денег. По последним данным Ukraine Support Tracker Кильского института, Европа остается крупнейшим донором Украины. К середине 2026 года европейские страны и институты ЕС фактически предоставили Киеву примерно €230 млрд военной, финансовой и гуманитарной помощи. США — еще порядка €115 млрд.

Сам Kiel считает именно государственную помощь Украине и, в отличие от некоторых официальных европейских подсчетов, не включает, например, расходы европейских стран на прием украинских беженцев у себя.

С потерями Украины всё значительно сложнее. Точной открытой статистики военных потерь нет и, вероятно, до окончания войны не будет. Однако американский Center for Strategic and International Studies оценивает украинские потери с февраля 2022-го по июнь 2026 года примерно в 525—625 тыс. убитыми, ранеными и пропавшими без вести, из них 125—150 тыс. погибшими.

Еще как минимум 16 874 погибших гражданских к концу июля 2026 года верифицировало Управление Верховного комиссара ООН по правам человека. ООН отдельно предупреждает: реальное число почти наверняка выше, особенно на оккупированных территориях, где проверка информации ограничена. 

Получается приблизительно 142—167 тыс. погибших украинцев.

Теперь совершаем совершенно механическое действие. €230 млрд европейской помощи делим на это количество погибших. Получаем примерно €1,4—1,6 млн европейской помощи на одного погибшего украинца. 

Если прибавить Соединенные Штаты, сумма возрастает примерно до €2,1—2,4 млн. Еще раз: это не “цена украинской жизни”. Такой цены не существует.

Это отношение двух счетчиков, которые работают с февраля 2022 года. Один считает деньги, которые союзники перечисляют Украине. Второй — людей, которых Украина теряет, продолжая войну.

Но уже эта грубая арифметика позволяет взглянуть на привычную дискуссию немного иначе.

А сколько человеческая жизнь стоит самой Европе?

У Европейского союза, как ни странно, есть инструмент, позволяющий продолжить этот эксперимент. Он называется Value of Statistical Life — стоимость статистической жизни.

Это не компенсация родственникам погибшего и не утверждение, что конкретный человек “стоит” определенную сумму. Экономисты используют VSL для оценки того, сколько общество готово платить за уменьшение вероятности смерти.

Например, в одном из документов Европейской комиссии 2025 года для таких расчетов применяется значение €4,71 млн за одну статистическую жизнь.

Применим европейскую методику к украинским потерям. При 142 тыс. погибших получаем около €668 млрд. При 167 тыс. — уже €786 млрд.

То есть даже если полностью отбросить моральную сторону вопроса и пользоваться холодным инструментарием самой европейской бюрократии, стоимость одних только погибших украинцев уже примерно в три раза превышает всю помощь, которую Европа предоставила Украине с начала полномасштабной войны.

Причем здесь пока нет ни одного разрушенного дома.

Еще €166 миллиардов, которые не стреляют и не умирают

В феврале 2026 года Всемирный банк, Еврокомиссия, ООН и правительство Украины опубликовали очередную оценку ущерба от войны. По состоянию на конец 2025 года прямой физический ущерб Украине превысил $195 млрд, или примерно €166 млрд.

Речь идет о зданиях, предприятиях, дорогах, железной дороге, энергетике и другой уничтоженной или поврежденной инфраструктуре.

Общие потребности восстановления уже приблизились к $588 млрд, то есть более чем €500 млрд. Но для нашего расчета лучше взять гораздо более консервативную цифру прямого физического ущерба — €166 млрд.

Добавим ее к условной стоимости погибших. Получим примерно €834—952 млрд.

И вот эту величину уже можно сравнить с €230 млрд европейской помощи. Выходит, что Европа пока покрыла эквивалент лишь примерно четверти измеримой человеческой и материальной цены, которую заплатила Украина.

Если добавить Соединенные Штаты — получится примерно 36—41%. При этом сам расчет сознательно сильно занижен. В нем нет сотен тысяч раненых. Нет еще инвалидов. Нет утраченных доходов миллионов людей. Нет потерянных лет образования. Нет огромной эмиграции. Нет демографического провала. Нет стоимости оккупированной земли. Нет потерянных инвестиций. Нет собственных расходов Украины на армию. Нет уничтоженных компаний и соответственно дефицита налоговых поступлений.

Поэтому реальная экономическая и социальная цена войны для Украины давно измеряется величинами значительно большими, чем тот счет, который виден в бюджетах стран-доноров.

Но и €230 миллиардов — не совсем €230 миллиардов

Есть еще одна проблема. Когда европейские политики говорят, сколько они “потратили на Украину”, в одной цифре нередко смешиваются совершенно разные вещи.

Еврокомиссия оценивает общую поддержку Украины со стороны ЕС более чем в €220 млрд. Но внутри этой суммы находятся, например, средства, направленные государствам ЕС на содержание украинских беженцев. Часть денег поступает из доходов от замороженных российских активов. Значительная доля финансовой помощи предоставляется Украине не как безвозвратные гранты, а как кредиты.

Это не значит, что такая помощь не имеет стоимости. Но евро, потраченный Германией на украинского беженца внутри германской экономики, евро кредита украинскому бюджету и евро безвозмездно переданного зенитного комплекса — экономически совершенно разные вещи.

Поэтому фраза “Европа потратила на Украину сотни миллиардов” сама по себе говорит значительно меньше, чем кажется. И здесь арифметика заканчивается - начинается политика.

Две валюты одной войны

Война оплачивается не одной валютой. Есть расходы, которые можно вернуть, рефинансировать, растянуть на десятилетия или записать в государственный долг.

А есть расходы необратимые. Европейские правительства в основном платят первой валютой. Украина — второй.

Европейский миллиард можно занять на рынке, собрать налогами, перенести на следующий бюджет или компенсировать экономическим ростом. Даже поставленный Украине танк через несколько лет можно заменить новым.

Погибшего человека заменить невозможно.

Уничтоженные четыре года жизни страны нельзя взять в кредит и потом вернуть.

Ребенок, который вырос в эмиграции и уже не вернется, не отражается в бюджетной статистике. Не родившийся из-за войны ребенок вообще никогда не появится ни в одном отчете о потерях.

Именно поэтому публичная дискуссия изначально асимметрична. Западная цена войны выражена в деньгах — универсальной величине, которую легко показать избирателю.

Украинская цена значительной своей частью находится за пределами бухгалтерии.

Отсюда возникает странный оптический эффект: тот, кто платит деньгами, кажется главным плательщиком. Хотя это совсем не так.

Европа покупает не победу Украины

Это, возможно, главное различие. Когда Берлин, Париж или Брюссель выделяют очередной миллиард Киеву, они не покупают украинскую победу в обычном коммерческом смысле.

Они покупают состояние европейской системы безопасности. Состояние, при котором российская армия находится в Украине, а не требует непосредственного ответа армий НАТО.

При котором европейские государства могут готовиться к потенциальному конфликту постепенно — увеличивать производство боеприпасов, строить ПВО, менять военные бюджеты, восстанавливать армии.

При котором все эти приготовления происходят без мобилизации европейского населения и без российских ракет над европейскими столицами.

Можно считать маловероятным, что Россия после Украины непременно атаковала бы страну НАТО. Но тогда придется объяснить другое: почему сама Европа одновременно готовится к российской угрозе как к долгосрочной, резко увеличивает военные расходы и ставит перед собой оборонные цели, которые еще несколько лет назад казались политически немыслимыми.

Получается, что европейская помощь Украине имеет экономический смысл даже без предположения о “русских танках в Берлине”. Европа покупает время для собственной перестройки.

А время — один из самых дорогих товаров в любой войне.

Страховка, страховой случай по которой уже наступил

Есть еще один способ посмотреть на происходящее. Оборонные расходы государства похожи на страховку.

Страны десятилетиями тратят огромные суммы на армии не потому, что хотят воспользоваться ими завтра, а потому, что надеются никогда ими не воспользоваться.

Украина оказалась в положении страны, у которой страховой случай уже наступил. А Европа все еще находится в положении страхователя. Она платит больше, чем хотела бы. Жалуется на растущую страховую премию. Спорит, кто должен внести следующий платеж. Но ее дом пока не горит.

В этом смысле вопрос, дорого ли обходится поддержка Украины, безусловно легитимен. Только его нельзя задавать отдельно от другого: дорого по сравнению с чем?

С отсутствием войны — несомненно дорого. С необходимостью самостоятельно сдерживать значительно более сильную после победы в Украине Россию — возможно, совсем нет.

С прямым военным столкновением России и НАТО — почти наверняка очень дешево.

И именно этой второй стороны уравнения почти никогда нет в политической дискуссии о “цене Украины”.

Не донор и получатель, а раздел рисков

Поэтому, возможно, сама модель отношений “донор — получатель” описывает нынешнюю войну неправильно. Она предполагает, что одна сторона обладает ресурсом и великодушно отдает его другой. Но Украина и Европа сегодня скорее делят между собой один геополитический риск. Просто делят его очень неравномерно и в разных формах.

Европа берет на себя часть финансового риска. Украина — почти весь непосредственный военный.

Европа теряет деньги. Украина теряет одновременно деньги, капитал, территорию и людей.

Это не делает западную помощь незначительной. Без нее способность Украины продолжать сопротивление была бы несопоставимо ниже. Но и представление, будто Запад оплачивает украинскую войну, оказывается слишком простым.

Точнее сказать иначе: Запад оплачивает деньгами свою долю войны, основную нефинансовую стоимость которой пока несет Украина.

И тогда первоначальный циничный вопрос — “во сколько Европе обходится один погибший украинец?” — неожиданно переворачивается. 

Современные богатые общества устроены так, что деньги являются для них сравнительно дешевым ресурсом. Самый дорогой ресурс — готовность принимать человеческие потери.

Именно его сегодня предоставляет Украина.

Поэтому главный предмет торга между Киевом и Западом — на самом деле не деньги. Это распределение риска.

Запад решает, какую долю общего риска он готов конвертировать в миллиарды евро. А всё, что он не конвертирует в деньги, в конечном счете остается Украине в гораздо менее обратимой форме.

В виде разрушений. В виде потерянных лет. И самое главное — в виде людей.

Вот почему вопрос о том, “слишком ли дорого обходится Украина Европе”, может оказаться поставленным ровно наоборот.

В этой войне Европа покупает за деньги то, что сама считает самым дорогим. Возможность пока не платить человеческими жизнями.