В интервью The Guardian Ахметов рассказывает эту историю как личную травму. Он и Брагин опаздывали на матч “Шахтёра”. Брагин побежал вперёд. Ахметов шёл следом и, по его словам, оказался всего в нескольких секундах от взрыва. Брагин погиб. Ахметов выжил. Позже он возглавил “Шахтёр” и постепенно стал главным человеком Донбасса.

Сама по себе эта последовательность ничего не доказывает. Но именно она делает историю политически токсичной. Ахметов не был осуждён и не был официально признан причастным к убийству Брагина. Однако он оказался главным историческим выгодоприобретателем этого убийства. После гибели Алика Грека освободилось место в старой донецкой иерархии — криминальной, футбольной, бизнесовой. И именно Ахметов занял это место.

В этом смысле важно смотреть не только на само убийство Брагина, но и на цепочку событий, которая последовала дальше. За один год Донецк потерял три ключевые фигуры.

Сначала, в октябре 1995 года, был взорван Ахать Брагин — человек старого криминального Донецка, президент “Шахтёра”, символ силовой власти и неформального контроля. Его смерть означала удар по криминальному ядру прежней системы.

Затем, в мае 1996 года, был убит Александр Момот — президент компании “Данко”, фигура, связанная с промышленными и финансовыми схемами региона: уголь, металлургия, расчёты, заводы, экономическая инфраструктура Донбасса. Его смерть выглядела уже как удар по экономическому контуру.

В ноябре 1996 года был расстрелян Евгений Щербань — народный депутат, крупный предприниматель и один из самых влиятельных политико-бизнесовых игроков Донбасса. Его убийство стало ударом по политической вершине региональной системы.

Если смотреть на эти три убийства вместе, складывается жёсткая картина: из донецкого поля последовательно исчезают криминальный арбитр, экономический оператор и политический конкурент. После этого пространство власти оказывается расчищено. И именно в этом расчищенном пространстве Ахметов становится центральной фигурой региона.

Это не означает автоматически, что он был заказчиком этих убийств. Но это объясняет, почему подозрение не исчезает. Вопрос здесь не только юридический — кто заложил бомбу, кто стрелял, кто отдавал приказ. Есть и другой вопрос: кто получил контроль над системой после того, как прежние центры силы были уничтожены?

Официальная версия связала эти убийства с группировкой Кушнира—Рябина и Вадимом Болотских, известным как “Вадик Москвич”. По версии следствия, именно эта преступная инфраструктура стояла за серией наиболее громких устранений в Донбассе 1990-х. Такая версия выглядит правдоподобно: в регионе действительно существовал рынок заказного насилия, где одни и те же исполнители могли работать на разных заказчиков.

Но у этой версии есть и удобная сторона. Если все ключевые убийства эпохи объяснить деятельностью одной банды, правоохранительная система получает закрытую конструкцию: есть исполнители, есть приговоры, есть мёртвые организаторы, есть архивное дело. Верхний уровень заказчиков можно больше не трогать. Особенно если многие из тех, кто мог бы дать показания, к тому времени уже мертвы.

Поэтому вокруг убийства Брагина до сих пор существуют как минимум несколько конкурирующих интерпретаций.

Первая — официальная: Брагина убрала конкурирующая криминальная группа в ходе войны за влияние и деньги.

Вторая — системная: Брагин, Момот и Щербань стали жертвами более широкого передела Донбасса, где криминальные, промышленные и политические активы переходили к новой группе победителей.

Третья — силовая: без участия или прикрытия людей из правоохранительной и бывшей спецслужбистской среды такие убийства было бы трудно организовать, особенно с учётом того, что Брагина взорвали на стадионе, а Щербаня расстреляли в аэропорту.

Четвёртая — российская: в этих делах заметен след российских исполнителей, криминальных связей и интересов вокруг украинской промышленности и газа. Однако это не обязательно означает единый приказ из Москвы.

Пятая — самая чувствительная: Ахметов мог быть не только выгодоприобретателем, но и участником. Доказательств, достаточных для юридического утверждения, публично нет. Но логика последствий делает эту версию живучей. После каждого из трёх убийств исчезала очередная сфера сопротивления будущей власти Ахметова: после Брагина — криминальная, после Момота — экономическая, после Щербаня — политическая.

Итог известен. К концу 1990-х Донецк меняется. Эпоха уличных авторитетов, открытых криминальных войн и хаотического передела постепенно уступает место более устойчивой модели: крупный бизнес, промышленность, футбол, административная власть, парламентская политика и силовые связи. В центре этой модели оказывается Ринат Ахметов.

Он становится не просто самым богатым человеком региона. На следующие 20 лет он становится фактическим хозяином Донбасса.

Именно поэтому его возвращение к истории Брагина спустя три десятилетия выглядит так показательно. Для Ахметова это рассказ о личной трагедии, чудесном спасении и долге перед погибшим другом. Для его критиков — попытка снова объяснить слишком удобное совпадение. Для истории Донбасса — это точка, в которой старый криминальный порядок взорвался буквально, а из его обломков возникла новая власть.