Призрак путинизма покидает Европу? О чем говорит уход Вучича и Орбана

Результаты воскресных выборов в Сербии шокировали страну, регион и многих в Европе. Александр Вучич и его “Сербская прогрессивная партия” (СНС) доминировали в национальной политике четырнадцать лет. Соцопросы показывали, что “Студенческий список” — новая политическая сила, не связанная с дискредитированной старой оппозицией — станет первым серьезным оппонентом для правящей партии. Вучич и сам признавал, что борьба будет нелегкой. Но практически никто не ожидал, что экс-президент выступит почти сразу после закрытия участков, признает поражение и поздравит победителей.

“Я никогда не видела столько радости. Как будто это Новый год или Рождество”, — сказала мне журналистка Лили Линч, две ночи подряд наблюдавшая народные гуляния в центре Белграда.

Ликования — реакция на убедительную победу “Студенческого списка”, получившего парламентское большинство и набравшего на полмиллиона голосов больше, чем блок Вучича. Но их масштаб понятен лишь с оглядкой на то, насколько маловероятным казалось произошедшее еще несколько дней назад.

На стороне Вучича была сплоченная команда, административный ресурс и хорошо отлаженный медиа-аппарат, в том числе общественное телевидение, а также открытая поддержка России, близкие связи с администрацией Трампа в США и тесные отношения с Китаем, Израилем и ОАЭ.

У оппозиционных кандидатов не было ни аналогичного опыта, ни внешней поддержки. Несмотря на это, Вучич обвинял оппозицию в работе на иностранные спецслужбы. Наконец, в прошлом сербские власти уже показывали изобретательность в случае невыгодного исхода голосования: например, в 2022 году на несколько месяцев было затянуто объявление финальных результатов через повторное голосование на ряде участков.

Учитывая все это, от Вучича не ожидали однозначного и быстрого принятия результатов в случае поражения. В последние годы критики все чаще обвиняли его в концентрации власти и политизации государственных институтов, в нарушении независимости судов и свободы слова. Либеральные СМИ описывали его не только как правого популиста, но и как авторитарного лидера — и все чаще сравнивали с Путиным и даже называли “маленьким Путиным”, повторяя за косовским премьером Курти.

“Я мог предположить победу “Студенческого списка”, но я точно не ожидал настолько убедительной победы, что у Вучича не останется иного выбора, как признать поражение. Я также удивлен, что такой исход выборов не привел к насилию”, — говорит Вук Вуксанович, преподаватель международных отношений в Королевском колледже Лондона.

Похожий сценарий до этого разыгрался в соседней Венгрии, где в апреле на парламентских выборах победила оппозиция, прервав 16-летнее правление Виктора Орбана и его партии “Фидес”. Вице-президент США Джей Ди Вэнс даже прилетал в Будапешт, чтобы поддержать Орбана; в его пользу высказался и Путин, и израильский премьер Нетаньяху. В своей агитации правящая сила использовала антиукраинские темы и даже утверждала о якобы готовящемся украинском заговоре с целью захвата власти. В конце концов, однако, Орбан признал поражение в день выборов и позвонил лидеру оппозиции Петеру Мадьяру, чтобы поздравить его с победой.

Орбана сравнивали с Путиным еще дольше и чаще, чем Вучича. В 2024 году президент США Джо Байден обвинял венгерского лидера в “стремлении к диктатуре”; еще за десять лет до этого сенатор Джон Маккейн назвал его “неофашистским диктатором”. О признаках фашизма в венгерской политике писал известный философ из Йельского университета Джейсон Стенли, а бывшая госсекретарь США Мадлейн Олбрайт обвиняла Орбана в фашистских тенденциях. Причем речь шла не только о национализме и антисемитизме, но и о политической системе. “Фашизм — это не идеология, а процесс захвата и удержания власти”, — говорила Олбрайт.

Большинство политологов не разделяли подобные крайние оценки, но указывали на серьезную угрозу верховенству закона в стране, на ограничение свободы слова и рост коррупции. Однако после мирной смены власти в Венгрии и в Сербии — были ли они авторитарными?

“Авторитарные лидеры плохо умеют отдавать власть”, — отмечает Димитр Бечев, научный сотрудник Оксфордского университета и фонда “Карнеги-Европа”. Он напоминает, что политологи специально придумали термин “гибридные режимы” для политических систем, которые совмещают элементы демократии и авторитаризма. Подобные режимы, в теории, можно победить через выборы — но из-за манипуляций правилами и использования админресурса это требует намного больших усилий, чем в классической демократической системе.

По его мнению, сам факт членства Венгрии в Евросоюзе и статуса кандидата в ЕС в случае Сербии дает им некоторый иммунитет от авторитаризма. Для обеих стран именно ЕС является основным торговым партнером, обе страны также получают финансирование от ЕС и не могут себе позволить полностью испортить отношения.

“Это гибридные режимы, — соглашается Вуксанович из Королевского колледжа Лондона. — Результаты выборов показывают, что речь не идет о европейских репликах Северной Кореи — речь идет о странах, интегрированных в рамки европейской политики и тем самым ограниченных в том, как далеко лидеры могут зайти перед лицом серьезного вызова их власти”.

У обвинений в путинизме в адрес Орбана и Вучича была и более прозаическая сторона — их дружба с российским лидером. Но и здесь смена власти не означает полного разворота во внешней политике. В Венгрии победа Мадьяра положила конец пророссийским нарративам в риторике правящей партии, а также конец связям венгерских спецслужб с российскими. При этом новые власти не собираются отказываются от российского газа, по-прежнему не продают оружие Киеву и не поддерживают вступление Украины в ЕС по ускоренной процедуре.

Того же самого ожидает в Сербии политолог Вуксанович. От новых властей можно ожидать отказа от пророссийских нарративов и от тесного сотрудничества с российской разведкой, однако они останутся заинтересованы в российском газе и хороших отношениях с Москвой — хотя бы ради продолжения ее поддержки в вопросе Косова, особенно с учетом места России в Совбезе ООН.

“Из всех сфер, которые изменятся с приходом “Студенческого списка” ко власти, внешняя политика изменится меньше всего”, — соглашается Лили Линч.

И если фашизм и путинизм были неудачными сравнениями для анализа популистов Центральной Европы, существует другая, пусть и крайне размытая, идеология, которая помогает понять как их стиль правления, так и готовность признать поражение на выборах.

Это голлизм, названный в честь генерала Шарля де Голля, основателя и первого президента современной (пятой) французской республики. Де Голль со скепсисом относился к парламенту и предпочитал прямую демократию и такие ее проявления, как референдумы. Как и сейчас Орбан и Вучич, он использовал в агитации образ внешнего врага, чтобы дискредитировать оппозицию внутри страны — в послевоенном французском контексте это был Советский Союз и французские коммунисты соответственно. При этом, несмотря на пламенный антикоммунизм, де Голль был скептически настроен по отношению к США и в 1966 году вывел Францию из военной составляющей НАТО.

С этим сравнением согласен и сам Орбан, провозгласивший в 2015 году: “Мы, венгры — голлисты этого континента!”. Еще раньше колонка в газете Le Monde перечисляла “голлистские аспекты” в фигуре Орбана, такие как пламенный антикоммунизм в паре со скепсисом по отношению к глобальному капитализму и упор на национальный суверенитет.

Риторика национального величия, увлечение внешней политикой, антилиберализм, популизм и желание построить сильное государство, фигура харизматического лидера — называет сходства между голлизмом и идеологией Орбана венгерский политолог Эстер Петронеллы Шоош.

Подобно современным лидерам “гибридных режимов”, де Голль был готов менять процедуру выборов, чтобы не допустить ко власти оппозицию, но никогда не прибегал к манипуляции голосами и фальсификации итогов голосования. На выборах 1958-го года французская компартия набрала больше голосов, чем “Союз за новую республику” (UNR) де Голля, но получила лишь 10 мест в парламенте — против 189 у UNR. Это было результатом новой конституции, в которой пропорциональная избирательная система была заменена на мажоритарную.

Как и сейчас в Сербии, именно массовые студенческие протесты, начавшиеся в Париже в мае 1968-го года, стали началом конца для де Голля. На время он потерял контроль над страной, а вернув его, не удержался у власти. В 1969-м он предложил референдум о конституционной реформе. Избиратели его отвергли, и де Голль ушел в отставку, завершив политическую карьеру.

Но какая бы разновидность правого популизма ни была распространена в Центральной Европе в последнее десятилетие, поражения Орбана и Вучича означают, что избирателям она приелась.

“В глобальном смысле, конец эры Вучича — еще одно доказательство усталости от правого популизма, который возник как ответ на финансовый кризис 2008 года. Это не значит, что популизм не мутирует во что-то новое. Но эта конкретная версия популизма выглядит заезженной. Сложно изображать себя праведным борцом с системой, когда ты был у власти больше десяти лет и за это время существенно обогатился. В какой-то момент ты сам становишься системой”, — говорит Лили Линч.