Как российские власти манипулируют экономической статистикой

С начала полномасштабной войны против Украины российские власти засекретили или просто перестали публиковать значительный объем статистической информации. Это как данные, которые в своих интересах мог использовать противник (например, о добыче и переработке нефти), так и показатели, явно свидетельствующие о проблемах (вроде динамики сокращения населения). Данные, которые остаются в свободном доступе, преподносятся исключительно в позитивном ключе. По мере того как ситуация в экономике ухудшается, находить позитив становится все труднее. Однако чиновники справляются с этой задачей, подходя к ее решению творчески. 

Выборочное представление данных статистики 

России все труднее балансировать бюджет, раздутый колоссальными военными расходами. Его дефицит растет, несмотря на регулярное повышение налогов. Чтобы свести концы с концами, правительство наращивает госдолг — через выпуск облигаций федерального займа (ОФЗ). За 2022-2025 годы траты на выплату процентов по ОФЗ выросли в несколько раз. Теперь это четвертая по величине статья расходов бюджета (около 9%) — на образование и здравоохранение в сумме тратится меньше. 

В 2026 году власти изначально планировали получить дефицит в размере немногим менее 3,8 трлн рублей, или 1,6% ВВП. Однако уже по итогам первого полугодия он составил 5,7 трлн. Чтобы покрыть растущий дефицит, Минфин будет вынужден занимать больше — расходы на обслуживание долга продолжат расти. В результате, государству придется резать другие расходы (например, на те же образование и здравоохранение), вновь повышать налоги и сборы. Это неудобная для властей тема — казалось бы, выгоднее ее просто игнорировать, однако 22 июля на совещании по экономическим вопросам Владимир Путин нашел способ прокомментировать состояние бюджета в позитивном ключе. 

“Сохраняют устойчивость государственные финансы: в июне федеральный бюджет был исполнен с профицитом 196 млрд рублей — важную роль здесь сыграло увеличение бюджетных доходов, причем прибавили как нефтегазовые доходы, так и поступления бюджета, которые не связаны с нефтегазовым сектором”, — заявил президент. 

После потока новостей о росте дефицита, это звучит как хорошая новость — возможно, даже как слом тренда. Но это манипуляция, и Путин не может этого не понимать. Он управляет страной более четверти века и отлично знает: бюджетные расходы распределяются по году неравномерно. Из-за авансирования госконтрактов дефицит в начале года всегда набухает, к лету приток налогов сглаживает картину, но в конце года — когда государство закрывает обязательства — дефицит совершает финальный рывок. При этом динамика первых месяцев уже позволяет судить о реалистичности изначального плана. И министр финансов Антон Силуанов еще в июне признал: план будет превышен. 

Даже с учетом профицита в июне, на котором Путин сделал акцент, по итогам первых шести месяцев дыра в бюджете составила 5,7 трлн рублей — это больше, чем за весь прошлый год. Из данных Минфина и Казначейства на портале “Электронный бюджет” следует, что сейчас правительство готовится к дефициту в 4,83 трлн. Это существенно выше первоначального плана, но меньше текущего результата. Однако эксперты настроены не так оптимистично. Например, близкий к правительству аналитический центр ЦМАКП ждет, что по итогам года дефицит составит 7 трлн. 

Вольная интерпретация и подмена понятий 

Логика некоторых экономических процессов может казаться контринтуитивной: то, что в представлении обывателя выглядит как успех, на деле оказывается симптомом кризиса. Например, рост инфляции воспринимается как проблема, ее снижение — как благо. Это справедливо лишь до определенного порога. Сверхнизкая или нулевая инфляция благом не является. Если цены не растут, это говорит об отсутствии спроса. Нет роста спроса — нет развития. Другой пример — безработица. Высокая безработица — это плохо, но и в экстремально низкой ничего хорошего нет. 

В июне безработица в России составила 2,2%, в мае — 2,1%. Ниже этот показатель за всю историю наблюдений еще не опускался. Владимир Путин вспоминает о низкой безработице практически в каждом выступлении, посвященном экономике. Иногда — как, например, на Санкт-Петербургском экономическом форуме (ПМЭФ) в июне — он сравнивает Россию с другими странами. 

“В России один из самых низких уровней безработицы среди всех промышленно развитых стран, он составляет примерно 2,2% экономически активного населения, — отметил Путин. — Это очень хороший результат по сравнению с другими развитыми государствами. Для сравнения могу сказать, что к нам приближается Япония (2,5%), в Индии — 4,2%, в США — 4,2%, в еврозоне — 5,9%”. 

Из слов Путина может сложиться впечатление, будто перечисленные страны стремятся догнать Россию, но у них не выходит. Едва ли это так. На самом деле рекордно низкая безработица свидетельствует о том, что в экономике нет свободных рабочих рук. 2,2% — это всего 1,7 млн человек. При этом кто-то попал в статистику из-за смены работы, а кто-то просто не планирует трудоустраиваться. Дефицит кадров не дает предприятиям наращивать выпуск. 

Глава ЦБ Эльвира Набиуллина прямо называет сверхнизкую безработицу “главным ограничением для российской экономики” — и делает это регулярно. Этот фактор звучит практически на каждом заседании совета директоров ЦБ по ключевой ставке. В условиях кадрового голода компании вынуждены поднимать зарплаты быстрее, чем растет производительность труда, а это подстегивает инфляцию, с которой борются финансовые власти. 

“В экономической науке придуман специальный термин — естественный уровень безработицы, для большинства стран он оценивается в 3-4%, — указывал в интервью “МК” заместитель руководителя Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ, один из главных экспертов по российскому рынку труда Ростислав Капелюшников. — Однако сегодня дисбаланс в сторону спроса становится в России хроническим явлением, и это уже не временное отклонение от нормы”. 

Использование альтернативных показателей 

Когда никакие ухищрения не позволяют извлечь позитив из традиционных показателей, используются альтернативные. Их смысл широкой аудитории зачастую непонятен, но сами цифры способны производить впечатление. Один из таких показателей — ВВП по паритету покупательной способности (ППС). Он в последние годы используется особенно часто. 

“Россия продолжает по паритету покупательной способности удерживать четвертое место в мире после Китая, США и Индии. Четвертое. И первое — в Европе”, — заявил Владимир Путин 27 июля в ходе встречи с депутатами Госдумы. 

Несколькими месяцами ранее министр экономического развития Максим Решетников доложил Путину, что экономика России уверенно сокращает отставание от американской — опять же по ВВП по ППС: “Если в 2017 году наш душевой ВВП составлял 43% от американского, то по итогам 2025 года, это уже почти 56%. При этом мы сокращали разрыв, а, например, многие наши европейские соседи, как правило, разрыв увеличивали”. 

И это правда — Всемирный банк ставит Россию именно на четвертое место. Причем до начала войны Россия занимала лишь шестое, однако впоследствии опередила сначала Германию, а затем Японию. До третьего места далеко, но и четвертое кажется сильным результатом. Только что это такое — ВВП по ППС, как рассчитывается этот показатель и для чего он нужен — российские чиновники не уточняют, ограничиваясь общими фразами о его “чрезвычайной важности”. И это неудивительно. 

Валовый внутренний продукт (ВВП) первоначально оценивают в национальной валюте. Чтобы сравнивать экономики между собой, результат переводят в доллары по среднегодовому курсу. ВВП по ППС рассчитывается иначе. Экономисты берут условную “мировую корзину” из сотен товаров и услуг и смотрят, сколько она стоит в разных странах. Отношение стоимости этой корзины в национальной валюте к ее стоимости в долларах дает коэффициент, по которому ВВП страны пересчитывают в доллары для итогового сравнения. Поскольку в более бедных странах цены ниже, ВВП по ППС в них оказывается существенно выше номинального. Это позволяет им занимать более высокие места в общем списке. Россия — яркий пример. 

Однако эксперты Всемирного банка и других международных организаций, которые рассчитывают ВВП по ППС, прямо предостерегают от прямого ранжирования стран по этому показателю. Различия в национальных методологиях учета ВВП неизбежно дают искажения. Качество и доступность товаров и услуг в разных странах могут серьезно отличаться. В некоторых странах цены на определенные товары и услуги могут субсидироваться, в других — нет. Пользу из ВВП по ППС можно извлечь, если сравнивать страны, у которых много общего. Сравнив более бедную Россию с более богатой Германией, можно погордиться тем, что российский ВВП по ППС, согласно расчетам Всемирного банка, несколько выше. Но что это говорит об экономической мощи или об уровне жизни?  Почти ничего. 

Действительно удачный пример использования ВВП по ППС — сопоставление оборонных расходов. Этот подход, к примеру, использует Международный институт стратегических исследований (IISS). При сравнении номинальных военных бюджетов Россия выглядит скромно на фоне европейских членов НАТО. Однако если учесть, что производство условного дрона или баллистической ракеты в России обходится значительно дешевле, и пересчитать расходы по ППС, реальный объем закупок России окажется выше, чем в странах Европы. Характеристики и качество производимой продукции — отдельный вопрос. 

Изобретение “новояза” 

Если игнорировать реальность больше не получается, а сообщать разочаровывающие новости необходимо, власти прибегают к эвфемизмам. Они позволяют сгладить негативный эффект или вовсе создать впечатление, будто никаких проблем нет и все идет в строгом соответствии с планом. 

Пожалуй, самый известный пример — “отрицательный рост”. Это выражение стало мемом в 2020 году, когда Эльвира Набиуллина использовала его, чтобы охарактеризовать перспективы российской экономики в условиях пандемии COVID-19. Вообще-то, “отрицательный рост” (negative growth) — корректный термин. Его используют, например, экономисты и математики. Но вне профессионального контекста он выглядит чужеродно — когда обращаешься к неспециалистам, логичнее говорить на их языке: “падение” или “спад”. 

Но “отрицательный рост” — это лишь один из примеров. Подобных эвфемизмов множество, и большинство из них — собственные изобретения российских чиновников. Чем хуже идут дела в экономике, тем активнее пополняется словарь экономического “новояза”. Например, характеризуя сокращение инвестиций российских компаний (по прогнозу властей, в 2026 году они снизятся на 0,5% год к году, эксперты ждут более сильного спада), Владимир Путин на совещании с правительством использовал формулировку “инвестиционная сдержанность”. “Все-таки инвестпаузы нет, инвестиционный процесс продолжается”, — отметил президент. 

В той же логике рост цен стал называться “изменением” — это слово в официальных документах используют, например, Минэкономразвития и Росстат. При этом статистическое ведомство утверждает, что “всегда так было”, хотя это не так. Стагнация российской экономики (согласно обновленному прогнозу ЦБ, в 2026 году ВВП вырастет лишь на 0-1%) называется “контролируемым охлаждением”, которое “закономерно приводит к ожидаемому замедлению темпов роста и отдельных показателей”. Такие формулировки из уст разных чиновников звучат регулярно. Слова “контролируемый” и “ожидаемый”, очевидно, призваны дать понять: ситуация — под контролем.